17




Части армии Кюхлера начали задуманную фельдмаршалом фон Леебом операцию.
Ровно в одиннадцать часов утра на подступах к Пулковской высоте и южном ее склоне загрохотали разрывы артиллерийских снарядов. Одновременно на высоту обрушились десятки бомб.
Командный пункт генерал-майора Федюнинского был оборудован в подземной галерее Пулковской высоты. Саперы пробили в толще ее вместительный туннель-убежище, где расположились командующий армией, начальник штаба и армейский узел связи. Из туннеля было два выхода, один вел к подножию высоты, через другой можно было по траншеям пробраться наверх, в развалины обсерватории, а также на огневые позиции артиллеристов.
Как только немцы начали артподготовку, Федюнинский, которому Жуков приказал о любых акциях противника докладывать ему лично, немедленно сообщил командующему, что противник начал обстрел и бомбежку Пулковской гряды.
- Следи за правым флангом! - напомнил Жуков. Он уже не раз за последние часы повторял это Федюнинскому.
Невзирая на сильный обстрел, Федюнинский поднялся наверх, на свой наблюдательный пункт, внимательно осмотрел в бинокль южный и западный склоны Пулковского хребта. Вернувшись на КП, он снова соединился с Жуковым и доложил, что артобстрел высоты продолжается и, судя по доносящемуся гулу моторов, противник концентрирует танки на том же участке, что и раньше, - видимо, снова намереваясь штурмовать высоту в лоб.
Жуков слушал его, не прерывая, и, когда Федюнинский кончил, сказал:
- Возможно, ты и прав. А все же следи за правым флангом.
Через сорок пять минут артиллерийский обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. На немецкой стороне взвились две ракеты - красная и белая, и сразу же солдаты в серо-зеленых мундирах, лежавшие в укрытиях, поднялись и устремились к высоте, в атаку.
Теперь сомнений не оставалось: противник - в который уже раз! - пытался штурмовать Пулковскую высоту с юга, а не обходить ее, как предполагал Жуков.
Убедившись в этом окончательно, Федюнинский вздохнул с облегчением.
Отбивая штурмующих в лоб немцев, советские войска пользовались всеми теми преимуществами, которые дает владение командной высотой. Кроме того, за истекшую неделю боев не только полевая артиллерия, но и дальнобойная морская, ведя огонь как по тылам противника, так и по его переднему краю, успела хорошо пристреляться.
Со своего КП Федюнинский видел, что все происходит по разработанному им плану: заградительный огонь семи артиллерийских дивизионов заставил противника снова залечь. И тогда, отсекая наступавших цепями вражеских солдат от их тылов, открыла огонь тяжелая артиллерия.
...Не только генерал-майор Федюнинский, но и командир немецкой дивизии, брошенной на штурм высоты, не знал, что бой, который сейчас ведут его войска, имеет не решающее, а вспомогательное значение: ни фон Лееб, ни Кюхлер не посвятили его в свой замысел. Обходить высоту должно было другое соединение - ударная танковая группа, которая, пользуясь тем, что все внимание русских привлечено к частям, штурмующим высоту, заняла исходные позиции в мелколесье Финского Койрова.
Приказ же Кюхлера атакующей высоту дивизии был короток и предельно ясен: захватить высоту, отрезать обороняющие ее части и подавить сопротивление советских войск, расположенных на южных подступах к городским кварталам.
Когда наступающие цепи врага оказались меж двух огней, командир немецкой дивизии правильно решил, что только бросок вперед, непосредственная схватка с советскими солдатами могут спасти его войска, зажатые артиллерийскими клещами, от истребления. Он приказал начальнику штаба немедленно передать командирам полков приказ о новой атаке, но советские войска опередили его. Когда огонь артдивизионов заставил немцев залечь, Суровцев первым приказал ротам начать контратаку.
Пастухов в это время находился на КП младшего лейтенанта Горелова. Выслушав приказ, Горелов спокойно сказал:
- Что ж, значит, я и начну.
И, схватив лежавший на дне окопа автомат, стал выбираться на бруствер.
Пастухов хотел удержать его, напомнить, что лично вести бойцов в атаку должны командиры взводов, но не решился: после разговора в обсерватории он несколько робел перед необычным младшим лейтенантом.
Пригнувшись, Горелов добежал до места, где залегли бойцы его роты, перепрыгнул через окоп и, повернувшись к бойцам, крикнул неожиданно звучным, молодым голосом:
- Третья рота! За Родину, за Сталина впере-ед!
Пастухов знал, как трудно подняться под свистом пуль и разрывами мин, знал, что именно первые секунды являются решающими: или бойцы, подчиняясь чувству долга и воле своего командира, находят в себе силы вскочить на ноги в в упор взглянуть в лицо смерти, или остаются в укрытиях.
К радости своей, Пастухов увидел, что из окопов поднимаются десятки бойцов, что в контратаку поднимаются и соседние подразделения. Обгоняя Горелова, бойцы устремились вперед"
Казалось, земля задрожала от выстрелов, грохота разрывов, топота сапог и криков, в которых слились воедино высокие призывные слова и рвущаяся из души ругань...
Только тут Пастухов заметил, что и он бежит вперед, размахивая трофейным парабеллумом, бежит, обгоняя стреляющих на ходу бойцов, туда, где виднеются серо-зеленые фигурки вражеских солдат.


Уже в который раз была перебита телефонная линия между наблюдательным пунктом Суровцева и КП полка, уже несколько связных погибло на склонах высоты, пробираясь с КП батальона к командирам рот, уже в груду камней и щебенки была превращена стена обсерватории, за которой расположился батальонный НП, а бой все продолжался. Казалось, не приказы, отдаваемые командирами, не почерпнутые из уставов и наставлений знания, а нечто иное руководит людьми в этом яростном бою.
Суровцев давно покинул свой НП и, находясь в боевых порядках, пытался с помощью связных давать указания командирам рот.
Бойцы ворвались в первую линию немецких окопов и сцепились с вражескими солдатами врукопашную. Теперь уже на слышно было ни лозунгов, ни призывов. Только самые страшные ругательства сотрясали воздух, который, казалось, стал раскаленным, как в пустыне, от жара пулеметных и минометных стволов, от горящих танков и бронетранспортеров, от ненависти, владеющей сотнями людей...
Только когда оставшиеся в живых немцы отступили во вторую линию траншей, Пастухов словно очнулся. Он все еще сжимал в руке рукоять пистолета, хотя патроны давно были расстреляны. В ушах звенело, глаза запорошила пыль.
Пастухов не знал ни где сейчас Суровцев, ни где командиры рот, ни каковы потери батальона. Одно он знал наверняка: враг отброшен. По крайней мере на их участке.
Пастухов шел, почти не пригибаясь, в сползшей на затылок стальной каске и взмокшем от пота подшлемнике, в разорванной гимнастерке, сжимая рукоять бесполезного уже парабеллума, не думая о том, что шальная пуля или осколок могут задеть его.
И вдруг он заметил, что Пулковскую высоту обволакивает туман. Это был какой-то странный туман грязно-желтого цвета. Он стелился по низине и, медленно поднимаясь, прикрывал высоту.
"Наверное, взорвались какие-нибудь старые склады с химикатами", - устало подумал комиссар.
В сгущающемся желтом тумане сновали санитары с носилками, раздавались чьи-то стоны, кто-то кого-то звал...
По рогатине стереотрубы, возвышающейся над бруствером, Пастухов узнал окоп, где недавно располагался командный пункт Горелова. Спрыгнув вниз, он увидел, что в углу окопа сидит какой-то боец, странно согнувшись и прижав руки к животу.
Пастухов тронул его за плечо. Боец повалился на землю, и Пастухов понял, что боец мертв. Вылез из окопа и, пошатываясь от усталости, двинулся к едва различимым в тумане людям.
- Товарищи! - громко позвал он. - Это я, комиссар батальона! Кто-нибудь знает, где командир третьей роты?
- Убит! - донеслось до Пастухова в ответ.
- Что?! - замер на месте Пастухов и тут же крикнул: - Ко мне!
Через мгновение перед ним вырос рослый боец с карабином в руке.
- Какой роты? - торопливо спросил Пастухов с безотчетной надеждой, что боец совсем из другого подразделения и что-то напутал.
- Третьей, товарищ старший политрук. Второй взвод третьей роты.
- Что с Гореловым, где он?! - прямо в лицо бойцу выкрикнул Пастухов.
- Да убит же, - хрипло повторил боец. - Мы его в землянку перенесли, тут, неподалеку. Хотите, проведу?
В тесной сырой землянке, едва освещенной тусклым огнем коптилки, на расстеленной прямо на земляном полу плащ-палатке лежал Горелов.
Склонившийся над ним боец крикнул, не оборачиваясь:
- Ну? Есть носилки?
- Что с ним? - спросил с порога Пастухов.
Боец повернул к нему голову и поспешно поднялся.
- Связной командира третьей роты, - доложил он. - Извините, товарищ старший политрук, не признал. Носилки вот все прошу принести.
"Если нужны носилки, значит, он жив!" - лихорадочно подумал Пастухов, выскочил из землянки и, схватив пробегавшего мимо бойца за рукав, проговорил, задыхаясь и глотая слова:
- Я... Пастухов... комиссар! Немедленно раздобудь носилки! Быстро! Вот в эту землянку доставить!
Боец исчез в темноте.
Пастухов бросился обратно в землянку.
- Жив? Я спрашиваю, жив он? - крикнул он связному, все еще стоявшему на коленях перед Гореловым.
- Да вот разобрать не могу, товарищ комиссар, - ответил боец, - то, кажись, дышит, а то совсем нет... В медпункт его надо! Вот только носилки...
- Сейчас принесут!
Грудь Горелова была перебинтована поверх гимнастерки, на бинтах расплывались красные пятна. Лицо было черным от грязи и копоти.
- Осколком в грудь, - тихо пояснил связной. - Он бойцов в атаку поднимал. Мы из первой линии окопов фрицев вышибли, а тут они из пулеметов ударили, головы не высунешь! Ну, комроты первым из окопа выскочил, за мной, кричит, товарищи, тут, кричит, белые банды смерть свою нашли!.. Бей контру! И один вперед побежал на врага! Минуты две, пожалуй, один бежал, а потом ребят наших, должно, стыд взял, все из окопов - и за ним... Вот в этот самый момент его осколком в грудь и садануло...
- Осколком, говоришь? - волнуясь переспросил Пастухов связного.
Где-то в глубине души у него еще теплилась надежда, что Горелов жив, что он просто потерял сознание.
- Осколком в грудь, - повторил боец, понизив голос, точно боялся, что Горелов может его услышать. - Все, все разворотило! Легкое видать... Страсть! Я перебинтовал, как умел, только что толку...
Пастухов уже не слушал связного. Склонившись над лицом Горелова, он тихо произнес:
- Игнатыч, друг, ты слышишь меня?.. Отстояли мы высоту, слышишь?
Закопченное лицо Горелова было неподвижно. Но Пастухов, словно не замечая этого, почти касаясь губами уха Горелова, продолжал с еще большей настойчивостью:
- Ты, Игнатыч, молчи, не тревожь себя, только слушай. Отстояли мы высоту, понимаешь? И хрен теперь фашистам Ленинград увидеть! Лежать им теперь до скончания веков в этой земле вместе с теми беляками, слышишь?!
Ни один мускул не дрогнул на лице Горелова. Но комиссар продолжал говорить, то возвышая голос, то снижая его до шепота:
- Бойцы твои, Игнатыч, дрались геройски, слышишь? Ты держись, не смей помирать, дел впереди много, завтра, может, снова в бой. Ты меня слышишь?
И вдруг Пастухову показалось, что окровавленные бинты на груди Горелова чуть шелохнулись.
- Давай сюда свет! Ближе! - крикнул он я, выхватив коптилку из рук бойца, поднес ее к лицу Горелова.
Но глаза ротного по-прежнему были закрыты. Смерть, казалось, уже наложила свою печать на его морщинистое, со впавшими щеками лицо.
У входа послышался шорох осыпающейся земли, и в землянку поспешно вошли двое. Пастухов приподнял коптилку и увидел, что один из вошедших был рядовым, в петлицах другого зеленели два "кубика". В руке он держал маленький дерматиновый чемоданчик.
- Товарищ комиссар, - доложил тот, что был с чемоданчиком, тщетно пытаясь выпрямиться и упираясь головой в потолок землянки, - военфельдшер Курбатов. Носилки там, у входа. Сейчас мы его...
Не договорив, он склонился над Гореловым, приложил ухо к его забинтованной груди, поднял голову и почему-то шепотом сказал:
- Дышит!
Торопливо раскрыл чемоданчик, вытащил из продолговатой металлической коробки шприц и, закатав Горелову рукав гимнастерки, сделал укол. Несколько секунд глядел на по-прежнему неподвижно лежавшего Горелова, потом скомандовал: "Взяли!" - и добавил:
- Пособите к носилкам вынести, товарищ комиссар.
Поставив коптилку на пол, Пастухов приподнял Горелова за плечи и вдруг заметил, что тот открыл глаза.
- Игнатыч! - не помня себя от радости, вскрикнул Пастухов. - Это я, комиссар! Лучше тебе?
- Товарищ старший политрук, нести надо! - настойчиво сказал военфельдшер и скомандовал пришедшему с ним бойцу и связному: - Вы за ноги берите, а мы с товарищем комиссаром...
Он не договорил, потому что в этот момент Горелов едва слышно, но отчетливо произнес:
- Не трожьте!..
Все, невольно подчиняясь его приказу, опустили руки.
- Михаил Игнатьевич, - снова склонясь над Гореловым, сказал Пастухов, чувствуя, что не может справиться с охватившим его волнением, - держись, все в порядке будет! Мы тебя сейчас в ПМП доставим, а ты лежи, спокойно лежи, ни о чем не думай, только лежи!.. Давайте, товарищи, взяли!
- Оставьте! - на этот раз уже громче проговорил Горелов.
Все опять застыли в нерешительности.
Пастухов увидел, что губы Горелова снова зашевелились, но слов не было слышно. Комиссар опять склонился над раненым, почти касаясь ухом его запекшихся губ. И тогда услышал затухающий шепот:
- Как... высота?
- Отстояли, Игнатыч, наша высота! Как была, так и есть: наша! - на одном дыхании выпалил Пастухов.
- Ну... вот... значит, и теперь то же...
- Что он говорит, товарищ комиссар? - торопливо спросил военфельдшер.
- Погоди, тихо! - перебил его Пастухов.
Горелов снова пытался что-то сказать.
Приникнув к его губам, Пастухов с трудом разобрал:
- Партбилет возьми, комиссар, партбилет...
Губы Горелова сомкнулись, глаза закрылись.
- Просит взять партбилет, - нерешительно повторил Пастухов. И добавил: - Он у него в кармане лежал, в гимнастерке.
- Какой уж там партбилет, товарищ комиссар! - наклоняясь, проговорил связной. - Я же докладывал, у него вся грудь разворочена! Что в груди и что в кармане - все теперь воедино смешано...
"Да что же я делаю?! - растерянно подумал Пастухов. - Ведь каждая минута дорога..."
- Быстро, взяли! - скомандовал он, приподнимая Горелова за плечи.
С трудом развернувшись в тесной землянке, они вынесли ротного наружу и уложили на носилки. Странный желтый туман по-прежнему мешал что-либо разглядеть даже вблизи.
- Под голову ему надо подложить, под голову! - бормотал Пастухов.
Связной нырнул обратно в землянку и выбежал оттуда, держа в руке солдатскую стеганку. Военфельдшер сложил ее вчетверо, наклонился, чтобы подложить в изголовье, и вдруг припал ухом к груди Горелова. Выпрямился и сказал:
- Все. Скончался.
- Врешь! - яростно крикнул Пастухов.
- Зачем врать, товарищ комиссар, - с обидой сказал военфельдшер. - Не дышит. Да и кровь ртом пошла, глядите.
Но заставить себя снова заглянуть в лицо Горелова Пастухов не мог. Руки и ноги его онемели, в горле стоял ком. Наконец он проговорил:
- Несите туда. К главной высоте. Похороним на вершине.
Теперь Пастухов стоял один, окутанный желтым туманом. Где-то гудели самолеты. Слышались редкие орудийные выстрелы.



далее: 18 >>
назад: 16 <<

Александр Чаковский. Блокада. Книга третья
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   10
   11
   12
   13
   14
   15
   16
   17
   18
   19